Достоевский дневник писателя 1877

LiveInternetLiveInternet

-Рубрики

  • рукоделие (0)

-Музыка

Молитва Оптинских Старцев Слушали: 17593 Комментарии: 0

-Статистика

Создан: 28.05.2010
Записей:
Комментариев:
Написано: 581
Отчеты:
Посетители
Поисковые фразы

Достоевский о славянах Европы (1877 год)

Понедельник, 06 Января 2014 г. 14:41 + в цитатник
Цитата сообщения макошь311 Достоевский о славянах Европы (1877 год)
Вот что писал Ф.М. Достоевский о славянах Европы: «… по внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому — не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными! И пусть не возражают мне, не оспаривают, не кричат на меня, что я преувеличиваю и что я ненавистник славян! Я, напротив, очень люблю славян, но я и защищаться не буду, потому что знаю, что всё точно так именно сбудется, как я говорю, и не по низкому, неблагодарному, будто бы, характеру славян, совсем нет, — у них характер в этом смысле как у всех, — а именно потому, что такие вещи на свете иначе и происходить не могут. Начнут же они, по освобождении, свою новую жизнь, повторяю, именно с того, что выпросят себе у Европы, у Англии и Германии, например, ручательство и покровительство их свободе, и хоть в концерте европейских держав будет и Россия, но они именно в защиту от России это и сделают. Начнут они непременно с того, что внутри себя, если не прямо вслух, объявят себе и убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшею благодарностью, напротив, что от властолюбия России они едва спаслись при заключении мира вмешательством европейского концерта, а не вмешайся Европа, так Россия проглотила бы их тотчас же, «имея в виду расширение границ и основание великой Всеславянской империи на порабощении славян жадному, хитрому и варварскому великорусскому племени». Может быть, целое столетие, или еще более, они будут беспрерывно трепетать за свою свободу и бояться властолюбия России; они будут заискивать перед европейскими государствами, будут клеветать на Россию, сплетничать на нее и интриговать против нее. О, я не говорю про отдельные лица: будут такие, которые поймут, что значила, значит и будет значить Россия для них всегда. Но люди эти, особенно вначале, явятся в таком жалком меньшинстве, что будут подвергаться насмешкам, ненависти и даже политическому гонению. Особенно приятно будет для освобожденных славян высказывать и трубить на весь свет, что они племена образованные, способные к самой высшей европейской культуре, тогда как Россия — страна варварская, мрачный северный колосс, даже не чистой славянской крови, гонитель и ненавистник европейской цивилизации. У них, конечно, явятся, с самого начала, конституционное управление, парламенты, ответственные министры, ораторы, речи. Их будет это чрезвычайно утешать и восхищать. Они будут в упоении, читая о себе в парижских и в лондонских газетах телеграммы, извещающие весь мир, что после долгой парламентской бури пало наконец министерство в (…страну по вкусу…) и составилось новое из либерального большинства и что какой-нибудь ихний (…фамилию по вкусу…) согласился наконец принять портфель президента совета министров. России надо серьезно приготовиться к тому, что все эти освобожденные славяне с упоением ринутся в Европу, до потери личности своей заразятся европейскими формами, политическими и социальными, и таким образом должны будут пережить целый и длинный период европеизма прежде, чем постигнуть хоть что-нибудь в своем славянском значении и в своем особом славянском призвании в среде человечества. Между собой эти землицы будут вечно ссориться, вечно друг другу завидовать и друг против друга интриговать. Разумеется, в минуту какой-нибудь серьезной беды они все непременно обратятся к России за помощью. Как ни будут они ненавистничать, сплетничать и клеветать на нас Европе, заигрывая с нею и уверяя ее в любви, но чувствовать-то они всегда будут инстинктивно (конечно, в минуту беды, а не раньше), что Европа естественный враг их единству, была им и всегда останется, а что если они существуют на свете, то, конечно, потому, что стоит огромный магнит — Россия, которая, неодолимо притягивая их всех к себе, тем сдерживает их целость и единство….» Достоевский Федор Михайлович. Дневник писателя. Сентябрь — декабрь 1877года. Обратите внимание на дату написания заметки. Тогда ещё о государственном суверенитете восточно-европейских лимитрофов только ещё начали говорить. И то не про всех. Реального опыта их суверенитета ещё не было. Однако, напророчил… Метки: история
Понравилось: 1 пользователю

5 дневников писателей и художников 125 1 Наверх

Автор сегодняшнего поста об интересных книжных произведениях — студентка журфака Настя Долгополова. Она ведёт канал в Телеграме, где рассказывает о том, что читает, и оставляет развернутые рецензии на особо понравившиеся книги. А в этой статье Насти — философы, писатели, мыслители, мечтатели и их дневники, записные книжки и письма.

1. Сэй-Сёнагон

«Записки у изголовья»

Прародительница японской прозы Сэй-Сёнагон начала вести дневник, как только поступила на службу к молодой императрице Садако. С непосредственностью молодой женщины она хаотично записывает свои мысли и наблюдения, истории, случавшиеся при дворе, и составляет так называемые «перечисления»:

«Как взволнованно твое сердце, когда случается:

Кормить воробьиных птенчиков.

Ехать в экипаже мимо играющих детей.

Лежать одной в покоях, где курились чудесные благовония. Заметить, что драгоценное зеркало уже слегка потускнело.

Слышать, как некий вельможа, остановив свой экипаж у твоих ворот, велит слугам что-то спросить у тебя.

Помыв волосы и набелившись, надеть платье, пропитанное ароматами. Даже если никто тебя не видит, чувствуешь себя счастливой.

Ночью, когда ждешь своего возлюбленного, каждый легкий звук заставляет тебя вздрагивать: шелест дождя или шорох ветра».

Любовь, с которой женщина относится к миру вокруг, ироничные замечания и точные описания быта делают «Записки у изголовья» не только поразительным историческим документом, но и произведением, которое после прочтения изменяет жизнь к лучшему.

2. Мишель Монтень

«Опыты»

Несмотря на то, что «Essais» французского философа были опубликованы в конце XIV века, они каждый раз поражают своей новизной и современностью. В стремлении познать человека он решил познать себя, выбрав в качестве инструмента что-то среднее между дневниковыми записями и небольшими эссе. Будучи аристократом если не по рождению, то по духу, Монтень развил идеи античных и современных ему мыслителей. Свои попытки облечь в слова то невыразимое, что каждый день происходит в душе каждого из нас, Монтень объяснял так: «Я не представляю для себя лично ничего более невыносимого и ужасного, чем, испытывая живое и острое страдание, не иметь возможности как-либо его выразить». Записи Монтеня хаотичны — открывать их можно на любой странице, что несколько упрощает дело, ведь прочесть сразу две тысячи страниц не всем под силу.

Как все мы вышли из гоголевской «Шинели», так и все великие философы — из «Опытов» Монтеня. Вольтер и Ницше, Герцен и Толстой неоднократно ссылались на его записи.

Как и любому мыслителю эпохи Возрождения, Монтеню была свойственна изумительная смесь здравого суждения и тонкого юмора: «Если жить в нужде плохо, то нет никакой нужды жить в нужде». Интересно, что он еще 700 лет назад задумывался над вопросами о границах между любовью и дружбой, на которые сегодня Ханья Янагихара в «Маленькой жизни» пытается дать ответы: «Если бы у меня настойчиво требовали ответа, почему я любил моего друга, я чувствую, что не мог бы выразить этого иначе, чем сказав: “Потому, что это был он, и потому, что это был я”».

3. Франц Кафка

«Дневники и записные книжки» и «Письма к Милене»

Личные записи Кафки — тот случай, когда дневники похожи на письма, а письма — на дневники. Мастер четкой документальной прозы, он мог говорить о личном абсолютно в любом контексте и без лишней рефлексии. Однако различия межу дневниками и письмами все же имеются. Первые прекрасно подойдут тем, кто хотел бы побольше узнать о творчестве и быте писателя — несмотря на то, что дневники предполагают бóльшую откровенность, Кафка редко размышлял в них о чем-то сокровенном, ограничиваясь бытовыми зарисовками, идеями для будущих произведений. Нередко он рассуждает о своем духовном и физическом здоровье, которое беспокоило его на протяжении всей сознательной жизни: «Сегодня утром впервые после долгого перерыва снова почувствовал радость, когда представил, что в моем сердце поворачивается нож».

«Письма к Милене» уже несколько лет остаются моим самым любимым произведением о любви. Трудно поверить, но автор «Процесса» и «Замка» мог писать о том, «что движет Солнце и светила» не хуже признанных мастеров этого жанра. Именно в письмах к чешской переводчице своих романов он наиболее полно раскрывается как человек, именно Милене он доверяет свои мысли и рассуждения о самом главном: «И когда я говорю, что ты для меня самое любимое, пожалуй, это тоже не подлинная любовь; любовь — то, что ты для меня нож, которым я копаюсь в себе».

Их любовь, протекающая в основном на расстоянии, заканчивается трагедией для Кафки. После нее он так и не сумел до конца оправиться, оставив в «Письмах к Милене» всю свою нежность: «…я устал, ничего не знаю и хотел бы лишь уткнуться лицом в твои колени, чувствовать на волосах твою руку и остаться так навеки».

4. Сьюзен Сонтаг

«Заново рожденная» и «Сознание, прикованное к плоти»

Если упустить протокольные подробности из Википедии, Сьюзен Сонтаг была одним из символов второй половины прошлого века. Сделав целью своей жизни познание, она не давала себе ни минуты передышки. Бакалавр искусств и магистр философии, критик, писатель и режиссер, ее эссе и беседы с Норманом Мейером, Иосифом Бродским и Борхесом цитируются до сих пор.

Сонтаг использовала формат дневниковых записей как способ говорить о важном в контексте собственного мироощущения: «Писать преимущественно о себе кажется мне окольным путем к темам, которые меня действительно интересуют. Мои собственные вкусы, удачи и невзгоды никогда не представлялись мне образцовыми». Сравнить записи Сьюзен можно с вышеупомянутыми дневниками Кафки и «Опытами», где идеи будущих произведений соседствовали с бытовыми заметками. С педантичностью, не свойственной обычным подросткам, Сонтаг ведет списки прочитанного и просмотренного, ненавидит и принимает себя, задумывается, как бы это ни звучало, о роли секса и его целях: «С библейских времен сексуальная связь с другим служила цели познания этого другого. В наше время — впервые в истории, такие отношения ценятся, в первую очередь, как путь познания самого себя. Не слишком ли тяжелая ноша для полового акта?».

Сквозь все ее записи рука об руку проходят темы любви и искусства. Каждые свои отношения она тщательно препарировала в своих дневниках: «Любить больно. Будто дала позволение освежевать себя зная, что этот другой может в любую минуту удалиться с твоей кожей».

5. Энди Уорхол

Дневники (1976–1987)

Дневники одного из самых ярких представителей поп-арта изначально были рассчитаны на контроль расходов Энди Уорхола. С 1972 года налоговые инспекторы стали часто заходить на «Фабрику», а к 1976 году необходимость в ежедневных отчетах достигла критической отметки. Дневники Уорхола не были в прямом смысле «личными»: их вела его машинистка Пэт Хэкетт, которая после внезапной смерти художника сократила записи и отправила в издательство.

Каждый будний день в 9 утра Энди звонил своей помощнице и рассказывал ей обо всем, что произошло накануне. Такие разговоры назывались «пятиминутками», но растягивались порой на пару часов. Уорхол скоро понял, что контроль расходов позволяет ему сделать свою жизнь более осознанной и рассказывал даже о том, что к тратам не имело никакого отношения: светские сплетни, скверная еда на вечеринках, личные наблюдения. Уорхол был близок со многими звездами второй половины XX века, разговоры и тусовки с ними также вошли в ежедневные записи: «Столкнулся с Сильвестром Сталлоне, который сбрил бороду: выглядит он замечательно, только что прилетел вместе с женой из Будапешта; и я сказал ему, что хотел бы сделать его портрет еще раз, но без бороды, потому что очень уж он красив».

Он стремился стереть границы между жизнью и искусством даже в своих дневниках: каждая бытовая мелочь приобретала рядом с ним некую метафоричность: «Пока я разговаривал по телефону с Бриджид, по телевизору сказали, что, возможно, передадут срочную новость, но потом ничего не было, а уже позже, в обычной программе новостей, сообщили, что умер Джон Уэйн».

Многие издания назвали дневники Уорхола апологией снобизма и гламура, но вряд ли эти люди читали их. Его дневники — скорее апология одиночества, попытка «задокументировать все» и еще одно его произведение, пускай и провокационное, но искреннее.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *