В круге первом

В круге первом (т.1), стр. 1

Александр Солженицын

В круге первом (т.1)

ОГЛАВЛЕНИЕ. ГЛАВЫ 1 — 52

1. Торпеда

2. Промах

3. Шарашка

4. Протестантское Рождество

5. Хьюги-Буги

6. Мирный быт

7. Женское сердце

8. Остановись, мгновенье!

9. Пятого года упряжки

10. Розенкрейцеры

11. Зачарованный замок

12. Семёрка

13. И надо было солгать…

14. Синий свет

15. Девушку! Девушку!

16. Тройка лгунов

17. Насчёт кипятка

18. Сивка-Бурка

19. Юбиляр

20. Этюд о великой жизни

21. Верните нам смертную казнь!

22. Император Земли

23. Язык — орудие производства

24. Бездна зовёт назад

25. Церковь Никиты Мученика

26. Пилка дров

27. Немного методики

28. Работа младшины

29. Работа подполковника

30. Недоуменный робот

31. Как штопать носки

32. На путях к миллиону

33. Штрафные палочки

34. Звуковиды

35. Поцелуи запрещаются

36. Фоноскопия

37. Немой набат

38. Изменяй мне!

39. Красиво сказать — в тайгу

40. Свидание

41. Ещё одно

42. И у молодых

43. Женщина мыла лестницу

44. На просторе

45. Псы империализма

46. Замок святого Грааля

47. Разговор три нуля

48. Двойник

49. Жизнь — не роман

50. Старая дева

51. Огонь и сено

52. За воскресение мёртвых!

Восстановлены подлинные доцензурные тексты, заново проверенные и исправленные автором.

Судьба современных русских книг: если и выныривают, то ущипанные. Так недавно было с булгаковским «Мастером» — перья потом доплывали. Так и с этим моим романом: чтобы дать ему хоть слабую жизнь, сметь показывать и отнести в редакцию, я сам его ужал и исказил, верней — разобрал и составил заново, и в таком-то виде он стал известен.

И хотя теперь уже не нагонишь и не исправишь — а вот он подлинный. Впрочем, восстанавливая, я кое-что и усовершил: ведь тогда мне было сорок, а теперь пятьдесят.

написан — 1955-1958

искажён — 1964

восстановлен — 1968

ПОСВЯЩАЮ ДРУЗЬЯМ ПО ШАРАШКЕ

Кружевные стрелки показывали пять минут пятого.

В замирающем декабрьском дне бронза часов на этажерке была совсем тёмной.

Стёкла высокого окна начинались от самого пола. Через них открывалось внизу на Кузнецком торопливое снование улицы и упорная передвижка дворников, сгребавших только что выпавший, но уже отяжелевший, коричнево-грязный снег из-под ног пешеходов.

Видя всё это и не видя этого всего, государственный советник второго ранга Иннокентий Володин, прислонясь к ребру оконного уступа, высвистывал что-то тонкое-долгое. Концами пальцев он перекидывал пёстрые глянцевые листы иностранного журнала. Но не замечал, что в нём.

Государственный советник второго ранга, что значило подполковник дипломатической службы, высокий, узкий, не в мундире, а в костюме скользящей ткани, Володин казался скорее состоятельным молодым бездельником, чем ответственным служащим министерства иностранных дел.

Пора была или зажечь в кабинете свет — но он не зажигал, или ехать домой, но он не двигался.

Пятый час означал конец не служебного дня, но — его дневной, меньшей части. Теперь все поедут домой — пообедать, поспать, а с десяти вечера снова засветятся тысячи и тысячи окон сорока пяти общесоюзных и двадцати республиканских министерств. Одному единственному человеку за дюжиной крепостных стен не спится по ночам, и он приучил всю чиновную Москву бодрствовать с ним до трёх и до четырёх часов ночи. Зная ночные повадки владыки, все шесть десятков министров, как школьники, бдят в ожидании вызова. Чтоб не клонило в сон, они вызывают заместителей, заместители дёргают столоначальников, справкодатели на лесенках облазывают картотеки, делопроизводители мчатся по коридорам, стенографистки ломают карандаши.

И даже сегодня, в канун западного рождества (все посольства уже два дня как стихли, не звонят), в их министерстве всё равно будет ночное сиденье.

А у тех пойдут теперь на две недели каникулы. Доверчивые младенцы. Ослы длинноухие!

Нервные пальцы молодого человека быстро и бессмысленно перелистывали журнал, а внутри — страшок то поднимался и горячил, то опускался, и становилось холодновато.

Иннокентий швырнул журнал и, ёжась, прошёлся по комнате.

Позвонить или не позвонить? Сейчас обязательно? Или не поздно будет там?.. в четверг-в пятницу?..

Поздно…

Так мало времени обдумать, и совершенно не с кем посоветоваться!

Неужели есть средства дознаться, кто звонил из автомата? Если говорить только по-русски? Если не задерживаться, быстро уйти? Неужели узнают по телефонному сдавленному голосу? Не может быть такой техники.

Через три-четыре дня он полетит туда сам. Логичнее — подождать. Разумнее — подождать.

Но будет поздно.

О, чёрт — ознобом повело его плечи, не привычные к тяжестям. Уж лучше б он не узнал. Не знал. Не узнал…

Он сгрёб всё со стола и понёс в несгораемый шкаф. Волнение расходилось сильней и сильней. Иннокентий опустил лоб на рыжее окрашенное железо шкафа и отдохнул с закрытыми глазами.

И вдруг, как будто упуская последние мгновения, не позвонив за машиной в гараж, не закрыв чернильницы, Иннокентий метнулся, запер дверь, отдал ключ в конце коридора дежурному, почти бегом сбежал с лестницы, обгоняя постоянных здешних в золотом шитье и позументах, едва натянул внизу пальто, насадил шляпу и выбежал в сыроватый сморкающийся день.

От быстрых движений полегчало. Французские полуботинки, по моде без галош, окунались в грязно тающий снег.

Полузамкнутым двориком министерства пройдя мимо памятника Воровскому, Иннокентий поднял глаза и вздрогнул. Новый смысл представился ему в новом здании Большой Лубянки, выходящем на Фуркасовский. Эта серо-чёрная девятиэтажная туша была линкор, и восемнадцать пилястров как восемнадцать орудийных башен высились по правому его борту. И одинокий утлый челночёк Иннокентия так и тянуло туда, под нос тяжёлого быстрого корабля.

Нет, не тянуло челноком — это он сам шёл на линкор — торпедой!

Но невозможно было выдержать! Он увернулся вправо, по Кузнецкому. От тротуара собиралось отъехать такси, Иннокентий захватил, погнал его вниз, там велел налево, под первозажжённые фонари Петровки.

Он ещё колебался — откуда звонить, чтоб не торопили, не стояли над душой, не заглядывали в дверь. Но искать отдельную тихую будку — заметнее. Не лучше ли в самой густоте, только чтоб кабина была глухая, в камне? И как же глупо плутать на такси и брать шофёра в свидетели. Он ещё рылся в кармане, ища пятнадцать копеек, и надеялся не найти. Тогда естественно будет отложить.

Перед светофором в Охотном Ряду его пальцы нащупали и вытянули сразу две пятнадцатикопеечных монеты. Значит, быть по тому.

Кажется, он успокаивался. Опасно, не опасно — другого решения быть не может.

Чего-то всегда постоянно боясь — остаёмся ли мы людьми?

Совсем не задумывал Иннокентий — а ехал по Моховой как раз мимо посольства. Значит, судьба. Он прижался к стеклу, изогнул шею, хотел разглядеть, какие окна светятся. Не успел.

Минули Университет — Иннокентий кивнул направо. Он будто делал круг на своей торпеде, разворачиваясь получше.

Взлетели к Арбату, Иннокентий отдал две бумажки и пошёл по площади, стараясь умерять шаг.

Высохло в горле, во рту — тем высыханьем, когда никакое питьё не поможет.

Арбат был уже весь в огнях. Перед «Художественным» густо стояли в очереди на «Любовь балерины». Красное «М» над метро чуть затягивало сизоватым туманцем. Чёрная южная женщина продавала маленькие жёлтые цветы.

Сейчас не видел смертник своего линкора, но грудь распирало светлое отчаяние.

  • Вход
  • Регистрация
  • ЖАНРЫ 252
  • АВТОРЫ 246 847
  • КНИГИ 558 359
  • СЕРИИ 20 395
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 500 419

ЛитМир — Электронная Библиотека > Солженицын Александр Исаевич > В круге первом > Стр.63

Да, затеяна была угарная игра, и подходил ее конец. Яконов не раз вокруг себя и на себе испытывал ту безумную непосильную гонку, в которой захлестнулась вся страна – ее наркомы и обкомы, ученые, инженеры, директоры и прорабы, начальники цехов, бригадиры, рабочие и простые колхозные бабы.

Кто бы и за какое бы дело ни брался, очень скоро оказывался в захвате, в защеме придуманных, невозможных, калечащих сроков: больше! быстрее! еще!! еще!!! норму! сверх нормы!! три нормы!!! почетную вахту! встречное обязательство! досрочно!! еще досрочное!!! Не стояли дома, не держали мосты, лопались конструкции, сгнивал урожай или не всходил вовсе, – а человеку, попавшему в эту круговерть, то есть каждому отдельному человеку, не оставалось, кажется, иного выхода, как заболеть, пораниться между этими шестеренками, сойти с ума, попасть в аварию – и только тогда отлежаться в больнице, в санатории, дать забыть о себе, вдохнуть лесного воздуха – и опять, и опять вползать постепенно в тот же хомут.

Только больные наедине со своей болезнью (не в клинике!) могли жить бестревожно в этой стране.

Однако, до сих пор из таких дел, неотвратимо загубляемых спешкой, Яконову все удавалось выскакивать в другие дела – или поспокойнее, или еще пока вначале.

Лишь на этот раз, он чувствовал, ему уже не вырваться. Установку клиппера нельзя было спасти так быстро. Никуда нельзя было и перейти.

И заболеть – тоже было упущено.

Он стоял у парапета набережной и смотрел вниз. Туман вовсе лег на лед, обнажив его, – и прямо под Яконовым виднелось черное гнило-зимное пятно – разводье.

Черная бездна прошлого – тюрьма – опять разверзалась перед ним и опять звала его вернуться.

Шесть лет, проведенных там, Яконов считал гнилым провалом, чумой, позором, величайшей неудачей своей жизни.

Он сел в тридцать втором году, молодым инженером-радистом, уже дважды побывавшим в заграничных командировках (из-за этих командировок он и сел). И тогда попал в число первых зэков, из которых сформировали одну из первых шарашек.

Как он хотел забыть тюремное прошлое – сам! и чтоб забыли другие люди! и чтоб забыла судьба! Как он сторонился тех, кто напоминал ему злосчастное время, кто знал его заключенным!

С порывом он отошел от парапета подальше, пересек набережную и пошел куда-то круто вверх. Огибая дол-гий забор еще одной строительной площадки, там шла тропа, утоптанная и сохранившая нескользкий ледок.

Только центральная картотека МГБ знала, что и под мундирами МГБ порой скрывались бывшие зэки.

Двое таких, кроме Яконова, было и в Марфинском институте.

Яконов щепетильно избегал их, старался никогда не вести с ними внеслужебных разговоров и не оставался один на один в кабинете, дабы со стороны не примыслили чего дурного.

Один из них был – Княженецкий, семидесятилетний профессор химии, любимый студент Менделеева. Он отбыл свои положенные десять лет, после чего во внимание к длинному списку научных заслуг послан был в Марфино вольным и проработал здесь три года, пока свистящий бич Постановления об Укреплении Тыла не поразил и его. Как-то среди дня он был вызван по телефону в министерство, откуда уже не вернулся. Яконову запомнилось, как Княженецкий спускался по красно-ковровой лестнице института с трясущейся серебряной головой, еще не ведая, зачем его вызвали на полчаса, а за спиной его, на верхней площадке той же лестницы оперуполномоченный Шикин уже подрезал перочинным ножиком фотографию профессора с институтской доски почета.

Второй – Алтынов, не был знаменит в науке, а просто деловой человек.

Он после первого срока был замкнут, подозрителен, прозорлив недоверчивостью арестантского племени. И как только Постановление об Укреплении стало совершать свои первые провороты по кольцам столицы, Алтынов словчил и лег в сердечную клинику. И словчил так натурально, так надолго, что сейчас уже доктора не надеялись его спасти, и друзья перестали шептаться, поняв, что просто не выдержало иссилившееся сердце изворачиваться тридцать лет кряду.

Так и Яконов, уже год назад обреченный как бывший зэк, теперь повторно обрекался как вредитель.

Бездна звала своих детей назад.

***

… Яконов взбирался тропинкой через пустырь, не замечая – куда, не замечая подъема. Наконец одышка остановила его. И ноги устали, вывихиваясь от неровностей.

И тогда с высокого места, куда он забрел, он уже разумными глазами огляделся, пытаясь понять, где он.

За тот час, что он вылез из автомобиля, неузнаваемо преобразилась отходившая, все холодавшая ночь. Туман весь упал и исчез. Земля под ногами в обломках кирпича, в щебне, в битом стекле, и какой-то покосившийся тесовый сарайчик или будка по соседству, и оставшийся внизу забор вокруг большой площади под неначатое строительство – все угадывалось белесоватым, где от нестаявшего снега, где от осевшего инея.

А в горке этой, подвергшейся странному запустению неподалеку от центра столицы, шли вверх белые ступени, числом около семи, потом прекращались и начинались, кажется, вновь.

Какое-то глухое воспоминание колыхнулось в Яконове при виде этих белых ступеней в горе. Недоумевая, он поднялся по ним и потом по уплотнившейся шлаковой пересыпи выше их, и опять по ступеням. То здание вверху, куда вели ступени, плохо различалось в темноте, здание странной формы, одновременно как бы разрушенное и уцелевшее.

Были ли эти развалины следами упавших бомб? Но таких мест в Москве не оставляли. Какая же сила привела здесь все в разрушение?

Каменная площадка отделяла одну группу ступеней от следующей. Теперь крупные обломки камней лежали на ступенях, мешая идти, сама же лестница поднималась к зданию всходами, подобными церковной паперти.

Поднималась к широким железным дверям, закрытым наглухо и по колено заваленным слежавшимся щебнем.

Да! Да! Разящее воспоминание прохлестнуло Яконова. Он оглянулся.

Промоченная рядами фонарей, далеко внизу вилась река, странно-знакомой излучиной уходя под мост и дальше к Кремлю.

Но колокольня? Ее нет. Или эти груды камня – от колокольни?

Яконову стало горячо в глазах. Он зажмурился.

63

  • ЖАНРЫ 252
  • АВТОРЫ 246 847
  • КНИГИ 558 359
  • СЕРИИ 20 395
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 500 419

Голгофа Иннокентия Володина (роман А. И. Солженицына «в круге первом») Текст научной статьи по специальности «Литература. Литературоведение. Устное народное творчество»

  • Форсстедт П.

CC BY 409 40 Поделиться Журнал Проблемы исторической поэтики 2005 WOS ESCI Область наук

  • Литература. Литературоведение. Устное народное творчество

Ключевые слова А. И. СОЛЖЕНИЦЫН / «В КРУГЕ ПЕРВОМ» / ГОЛГОФА / ЕВАНГЕЛИЕ / ДУХ БЛАГОЙ ВЕСТИ / A. SOLZHENITSYN / «IN THE FIRST CIRCLE»

Аннотация научной статьи по литературе, литературоведению и устному народному творчеству, автор научной работы — Форсстедт П.

В жизни каждого человека есть свой крест, свои выборы и своя Голгофа. В статье поднимается проблема сложности выбора героя романа Солженицына: Иннокентий Володин — предатель родины или человек, сознательно идущий на жертву ради «други своя»?

Похожие темы научных работ по литературе, литературоведению и устному народному творчеству , автор научной работы — Форсстедт П.,

  • Лагерная тема А. Солженицына и М. Пришвина 2014 / Соколова Регина Алгиманто
  • Отзывы советских читателей 1960-х гг. На повесть А. И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича»: свидетельства из архива «Нового мира» (часть i) 2011 / Козлов Денис
  • Отзывы советских читателей 1960-х гг. На повесть А. И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича»: свидетельства из архива «Нового мира» (часть II) 2011 / Козлов Денис
  • Роман «в круге первом» в аспекте дискурсивного отражения концепций российского либерального движения конца XIX начала XX века 2014 / Кречетова Анна Валерьевна
  • Риторические корни романа А. И. Солженицына «в круге первом» 2014 / Алтынбаева Гульнара Монеровна

Текст научной работы на тему «Голгофа Иннокентия Володина (роман А. И. Солженицына «в круге первом»)»

П. ФОРССТЕДТ*

Финляндия

ГОЛГОФА ИННОКЕНТИЯ ВОЛОДИНА (РОМАН А. И. СОЛЖЕНИЦЫНА «В КРУГЕ ПЕРВОМ»)

Из всего творчества Солженицына роман «В круге первом» пользуется, пожалуй, наибольшей популярностью. Об этом свидетельствует его экранизация, постановка на сцене театра на Таганке и даже недавняя оперная постановка во Франции. В чем заключается такой большой интерес к данному произведению?

Одной из причин, безусловно, является захватывающий читателя уже с первых страниц сюжет детективного романа.

Советский Союз хочет получить сверхсекретные технологические детали производства атомной бомбы, которые американский агент должен на днях передать в Нью-Йорке советскому агенту Георгию Ковалю.

Советский дипломат Иннокентий Володин звонит в посольство США, чтобы предупредить противника о предстоящем шпионском акте. Другими словами, он совершает что-то немыслимое для советского человека, тяжко криминальное с точки зрения общества и чреватое огромным риском для самого себя. Поступок Иннокентия Володина в окончательном варианте романа (с атомным сюжетом) является таким необычным, что он, наверняка, разделил бы людей на две группы, даже если мы провели бы опрос и сегодня. Кто он — предатель родины или человек, сознательно идущий на жертву ради «други своя», стремящийся своим противоречащим всякой здравой логике поступком спасти мир от катастрофы, возможно, от третьей мировой войны?

Литературовед В. И. Редькин в статье «Система нравственных ценностей в творчестве

А. И. Солженицына» в сборнике, выпущенном к 80-летию писателя, пишет:

* Форсстедт П., 2005

Современный читатель, получивший новый исторический опыт силового давления не только на Ирак или Палестину, но и на Сербию и новую некоммунистическую и разоружившуюся Россию, вряд ли поддастся обаянию всечеловеческих утопических мечтаний Иннокентия. <…> Звонок Володина в американское посольство был безрассудным шагом. <…> Все-таки это предательство родины (1998, С. 76).

Оправдано ли такое суждение?

Сюжетный узел романа, связанный с Иннокентием Володиным, совершенно реален, как и почти все в романе.

Этот дипломат Володин, — объяснял сам автор, — звонит в американское посольство о том, что через три дня в Нью-Йорке будет украдена атомная бомба, секрет атомной бомбы, и называет человека, который возьмет этот секрет. А американское посольство никак это не использует, не способно воспринять даже этой информации. Так на самом деле было, это истинная история, а секрет был украден благополучно, а дипломат погиб. Но поскольку я был на этой шарашке, где обрабатывалась эта лента. я и знаю эту историю1.

В данной статье я хочу все же рассмотреть не политический контекст поступка, а саму личность героя, или, скорее, его становление с точки зрения христианской антропологии. В последней версии романа писатель изменил сюжет (формула препарата заменена секретом атомной бомбы) и значительно углубил внутренний облик своего персонажа, т. е. дал нам более детальное представление о происходящих в нем изменениях. Эти изменения, которые можно назвать раскаянием по поводу той беззаботной и лживой жизни,

которую Иннокентий вел до сих пор, осознанием истории своей семьи и через нее пониманием истории России, описаны, в основном, в двух новых главах, добавленных в окончательную редакцию романа: главе 44 «На просторе» и главе 61 «Тверской дядя».

В главе «На просторе» Иннокентий, уехав за город побродить и подумать, встречает впервые лицом к лицу свою изуродованную, простенькую родину:

Так это — Россия? Вот это и есть — Россия?2

1 Солженицын А. И. Публицистика: В 3 т. Т. 2. Ярославль, 1995-1997. С. 537.

2 Солженицын А. Собрание сочинений. Т. 2. Вермонт; Париж: YMKA-Press, 1978—1991. С. 336. Далее ссылки на это издание с указанием тома и страницы.

Характерно, что классический образ России как раздольного поля смыкается здесь у Солженицына со смертью, кладбищем и воспоминанием Иннокентия о матери. Образ «России-кладбища» получает в этой главе свое развитие, когда Иннокентий и Клара доходят до деревни, в которой видят запустение, грязь, бедность, людей-инвалидов, разрушенную церковь, дохлого цыпленка в руках у старухи, груды сломанной техники под лозунгом «Вперед, к победе коммунизма!», огромную колонну машин с военными. Кладбище и сама деревня стоят на просторе, и он как-то уравновешивает и смягчает ощущение смерти и разрухи, недаром однажды писатель употребляет это слово с прописной буквы.

Сами плащи на землю бросились, само как-то селось — лицом к Простору (1, 339).

Введение данного образа помогает автору донести до читателя мысль, что все в конце концов и в судьбе

отдельного человека, и в судьбе российской деревне, и на земле совершается перед лицом и в присутствии этого Простора. Лицом к Простору Иннокентий признается Кларе, может, впервые так ясно формулируя и для себе:

Когда, Кларонька, все ложь — очень утомляешься рано. Очень рано, вдвое быстрей (1, 339).

И позже, в конце прогулки совсем по-гамлетовски:

Жизнь — распалась (1, 348).

Он рисует на земле круги: маленькие круги отечеств разных стран должны входить в один большой круг человечества.

Нич-чего подобного! Тут заборы предрассудков. Тут даже — колючая проволока с пулеметами. Тут ни телом, ни сердцем почти нельзя прорваться. И выходит, что никакого человечества — нет. А только отечества, отечества, и разные у всех… (1, 348)

Здесь получает еще одно символическое значение название романа и круг как образ возможного единства, всечеловеческого братства.

Интересно, что от книг и дневников матери Иннокентий стремится к России живой, некнижной и находит ее в деревне Рождество больной и изувеченной. Символом России становится кладбище; от книжного изучения истории он стремится узнать живую историю своей семьи, своего рода,

проверяя тем самым и додумывая прочитанное. Все эти этапы — отрезки одной и той же выводящей из «лабиринта» «нити». На каждом из этих этапов пути Иннокентий узнает что-то новое и о себе и тем самым меняется.

Распавшаяся «связь времен» постепенно начинает восстанавливаться. Благодаря долго откладываемой

поездке к дяде Авениру и разговорам с ним Иннокентий понял многие причинно-следственные связи, ощутил

«кладбищенски-убогое» состояние России

закономерным звеном исторического процесса, в котором разгул зла имел и имеет своих конкретных исполнителей. Рядом с убогостью дядиной жизни он осознал свое благополучие как постыдное. Самым же важным для Иннокентия было то, что представление об отце как о герое рассыпалось вместе с ложной картиной недавней русской истории. После рассказа дяди об отце образ последнего стал неотъемлемой частью другого образа — разнузданной толпы, заполнившей Таврический и задушившей не только первый русский свободный парламент, но и саму идею свободы, и путем беспощадного террора установившей в истории систему власти, истреблявшую лучших из своих сограждан. Так отец из героя превращается в самого отвратительного насильника как над матерью, так и вместе с подобными ему над всей Россией. Иннокентий через отца чувствует себя причастным и виновным в подлости, его душа жаждет очищения. Это и есть то важное, что он стремился узнать о себе. Принимая на себя вину отца, Иннокентий (кстати, в переводе с лат. innocens — «невинный») делает последний шаг на пути познания себя, внутренней готовности к раскаянию и жертве. Сложившиеся позже обстоятельства дают лишь возможность герою произведения проявить то, к чему он уже внутренне готов.

Первая глава, задающая всему роману напряженный темп действия, очень сценична. Она начинается с последних минут перед принятием Иннокентием решения о звонке в посольство. Иннокентий узнал, что на днях в Нью-Йорке, в магазине радиодеталей, будет осуществляться передача секретных материалов по производству атомной бомбы. Нужно действовать прямо сейчас или отойти в сторону.

Медлительности, задумчивости Иннокентия противопоставлено «торопливое снование улицы», упорное движение пешеходов и дворников, сгребающих только что выпавший

снег. Он стоит, прислонясь к ребру оконного уступа3 в своем кабинете — высокий, узкий, не в мундире госсоветника, а «в костюме скользящей ткани», и высвистывает «что-то тонкое, долгое» (1,13).

Нервные пальцы молодого человека быстро и бессмысленно перелистывали журнал, а внутри — страшок то поднимался и горячил, то опускался, и становилось холодновато… Уж лучше б он не узнал. Не знал. Не узнал. Волнение расходилось сильней и сильней (1, 14).

Он не зажигает света.

Уже здесь, на первых двух страницах есть так много перекличек с пастернаковским «Гамлетом», непреднамеренных для автора, но явных для внимательного читателя, что, пожалуй, это стихотворение глубже всего передает состояние Иннокентия перед выбором, обрекающим его на жертву своим положением, благополучением и, может быть, жизнью.

Пастернак

Гул затих.

Я вышел на подмостки, Прислонясь к дверному косяку, Я ловлю в далеком отголоске, Что случится на моем веку, На меня направлен сумрак ночи Тысячью биноклей на оси, Если только можешь, Авва Отче, Чашу эту мимо пронеси.

Солженицын снование улицы.

Володин, прислонясь к ребру оконного уступа, <… > высвистывает что-то тонкое, долгое. Замирающий декабрьский день. Волнение расходилось сильней и сильней. <.> Внутри — страшок то поднимался и горячил, то опускался, становилось холодновато. <.>

Невозможно было выдержать. Совершенно не с кем посоветоваться.

Я один. Все тонет в фарисействе.

Эти мотивы одиночества, фальши и лжи, окружающей героя, голгофского пути будут дальше развиты и получат сюжетное подтверждение, здесь же они только намечены.

Внезапно решается Иннокентий действовать, и в эти минуты пропадает вся его нерешительность. Он, как атакующая

О мотиве окна см.: Белопольская Е. В. Роман А. И. Солженицына «В круге первом»: Опыт интерпретации / Ростов н/Д: Изд-во Рост. ун-та, 1997.

торпеда, идет навстречу новому зданию-линкору Большой Лубянки.

Опасно, не опасно — другого решения быть не может (1, 15).

Писатель начинает роман с неповиновения, восстания одного человека против огромной, страшной в своей даже количественной силе системы тоталитарного государства. Здесь определяется основной конфликт романа: личность — советская тоталитарная система. Выдвигается на первый план главная идея произведения о возможности в любых условиях противостоять насилию и несправедливости. Отстаивается право человека на свободу выбора.

Совершая роковой выбор, Иннокентий осуществляет свою судьбу, предпосылки которой находятся и в его характере, и в его представлениях о мире, и в историческом опыте его родителей, заново осмысливаемом им.

В каком-то смысле Иннокентий не просто выбирает определенное решение внешней проблемы, его выбор гораздо глубже и фундаментальней: сознательно идя на жертву, он выбирает себя, свое уникальное, неповторимое и истинное Я.

Становясь собой, он оправдывает и спасает прежде всего себя самого. «Внутреннее движение личности не оставляет времени на эксперименты мысли. Наступит, наконец, минута, когда более и речи не может быть о выборе. за человека выбрала сама жизнь, и он потерял себя самого, свое Я», — пишет о таком выборе С. Кьеркегор, сделавший проблему выбора одной из ключевых в своей философии, затрагивающей основные проблемы человеческого существования и получившей такое влияние в нашем веке. Поэтому этот рубеж выбора так значителен, и именно поэтому он композиционно начинает и замыкает роман. Выбор, осуществляемый Иннокентием, выступает в произведении как камертон, с которым созвучны или не созвучны те шаги, которые делают Нержин, Герасимович, Потапов, Руська, Клара, а также поступки Яконова, Рубина или Сологдина. Каждый из этих героев, конечно, делает свой выбор, выбирает решение своей судьбы, и в каждом случае писатель показывает нам тот главный поступок, событие или цепь событий, определивших направление конкретной жизни. В каком-то смысле здесь ученый Солженицын применяет к человеческой жизни математические понятия. В данном случае уместно, наверное, сравнение с вектором, задающим

направление движения. В жизни человека, по мысли Солженицына, могут быть такие точки, где может круто меняться все направление жизни, и вектор такому движению человек задает сам. Писатель верит, что для каждого возможно в любой точке своей жизни

измениться, и на этом основана его вера в человека, способного осознавать свои ошибки, заблуждения, ложь и подниматься из любого падения. Путь этот, конечно, не прост и требует от человека напряжения всех его душевных и духовных сил и часто жертвы.

На Голгофе, как мы помним, было три креста.

Жертва Иннокентия Володина не может быть сравнима с крестными муками и жертвою Христа, последняя единична и уникальна. Но в жизни каждого человека есть свой крест, свои выборы и своя Голгофа. Это путь покаяния, внутреннего изменения и роста, возможный в любой ситуации, отверзший двери рая благочестивому разбойнику, или же путь той предельной замкнутости в себе и слепоты, как у разбойника неблагочестивого.

В истории Иннокентия Володина можно видеть связь с евангельским текстом. Эта этика отдельного поступка, когда данный шаг становится решающим, определяет всю жизнь человека и приобретает символическое значение, возвышаясь до той степени жертвенности, когда человек отдает жизнь «за други своя»4.

Если за этим и стоит детерминизм писателя, то это детерминизм в христианском, новозаветном смысле, так как в нем предусматривается активная роль действующего субъекта. Такая двойственность, то есть, с одной стороны, предопределенность, внутренняя неизбежность а, с другой — возможность свободы воли индивидуума, свободы его выбора, приводит к синтезу этих двух принципов как воплощению воли божественной и создает, по-нашему

4 Солженицын и в публицистике говорит о смысле

анонимного жертвенного героизма. Последний раз он писал

об этом в заметке-письме «Презрение к подвигу» (Независимая газета. 1998. 13 янв.) Эта заметка — ответ на

статью в НГ о бессмысленности кенгирского мятежа. Писатель возражает: «Однако именно несколько таких за короткое время «бессмысленных мятежей» сотрясли и развалили в 1954 — 1955 всю систему политических лагерей ГУЛага. Так же «бессмысленно» восстали тамбовские мужики (даже шли «брать Тамбов» с топорами и вилами), и в 1921 их подавили, но они своими телами прикончили «военный коммунизм». Так же «бессмысленно» молодой китаец, на глазах всего мира стал под танк на площади Тяньаньмынь».

мнению, основу концепции философской антропологии А. Солженицына.

Евангелие поясняет в личности то, что называется духом человека, этот дух, вопреки душевным переживаниям и телесным невзгодам, и есть та самая сила, которая в конечном счете способна теснить зло, одухотворение всего состава человека есть вместе с тем его подготовка к торжеству вечной жизни. Таким образом, в творчестве Солженицына, в том числе в образе Иннокентия Володина, воплощается дух благой вести в более полной мере, чем в подавляющем большинстве произведений современной литературы.

Свидетельство о регистрации СМИ Эл № ФС77-52970

Образ предателя в романе А. Солженицына «В круге первом»

  • Jan. 4th, 2015 at 8:38 PM


(кадр из сериала «В круге первом». В роли Иннокентия Володина Дмитрий Певцов)
Писатель-диссидент Александр Солженицын был непримиримым борцом с советским строем и лично со Сталиным. В процессе этой борьбы на волне хрущёвского развенчания «культа личности» Вождя (или первой десталинизации) в 1955-58 годах был написан роман «В круге первом», который был опубликован на Западе в 1968 году, а в СССР в 1990 году, накануне его распада. По сюжету романа был снят телесериал, вышедший на экраны в январе 2006 года.
Действие происходит в Москве в декабре 1949 года. Советский дипломат, служащий Министерства Иностранных Дел СССР Иннокентий Володин (в телесериале его сыграл Дмитрий Певцов), после мучительных раздумий звонит в посольство США и сообщает о том, что готовится передача советскому агенту сведений, касающихся атомной бомбы. Разговор прослушивают и записывают сотрудники МГБ. А в это время в Марфинской шарашке (НИИ Связи) заключённые инженеры разрабатывают аппарат секретной телефонии, а также исследуют возможность распознавания человеческого голоса по индивидуальным особенностям. Их разработки позволяют сузить круг подозреваемых из служащих МИДа до двоих, одним из которых и оказывается Иннокентий Володин. Его арестовывают и помещают в спецтюрьму на Лубянке, на чём повествование о его жизненном пути заканчивается.
В романе видно, что Володин позиционируется как положительный герой. Этакий страдалец за всё хорошее. Однако нельзя не заметить, насколько гениально Солженицын воплотил в нём образ предателя Родины.
Иннокентий Володин внешне вполне благороден. Но уже в начале романа сразу же бросаются в глаза некоторые вещи, характеризующие этого персонажа. Сталина он определённо ненавидит, в мыслях презрительно называет «владыкой». Это же свидетельствует о том, что своими обязанностями Володин тяготится. Более красноречиво это обстоятельство показано в разговоре Иннокентия с писателем Галаховым, где он говорит о качествах советского дипломата (высокая идейность, высокая принципиальность, беззаветная преданность общему делу, личная глубокая привязанность к товарищу Сталину и прочее) «потерянным голосом и с кислой, кривой улыбкой».
Затем во время поездки в деревню Рождество (Наро-Фоминский район Московской области) с сестрой жены Кларой Володин, в ответ на её замечание, что у него интересная работа, дипломат отвечает следующее: «Служить нашим дипломатом, Кларочка – это иметь две стенки в груди. Два лба в голове. Две разных памяти».А в конце поездки после глубоких размышлений показывает ей, чертя на земле круги, что Отечество – это ещё не всё человечество, и у каждого человека своё Отечество, отделённое от остальных «заборами предрассудков». Далее в романе есть такие слова: «Он вполне был и за мировое правительство» (то есть за внешнее управление своей страной). Всё это характеризует Володина и как наивного до глупости «общечеловека», и как скрытого вредителя, хоть и лишённого злобы, но которым, тем не менее, легко манипулировать со злым умыслом, так как он не может толком разобраться в себе. Любопытно, что в экранной версии романа поездка в деревню Рождество отсутствует.
Показательно, что по сюжету романа жена Володина Дотнара изменяет мужу, но он с этим мирится, никак не противодействуя. Более того, неверная жена, «вот такая попорченная», «ещё гибельней» тянет его. Правда, происходит это только после совершённого им преступления, из-за страха ареста. Предатель понимает предателя, подобное тянется к подобному. Но и сам Володин неоднократно изменяет Дотнаре, что показано в его мыслях, когда он очутился в Лубянской тюрьме: «Вот у него были деньги, костюмы, почёт, женщины…». Ясное дело, что он с ними не чаи гонял. Однако Дотнара честнее своего мужа, она в своей измене признаётся и даже просит её побить, чего Володин не делает. Детей у них нет, то есть живут супруги только для себя.
В главе о поездке в деревню Рождество показано и потребительское отношение Дотнары к Володину: «Сестра рассказывала о многих мелких случаях их жизни, разногласиях, столкновениях, подозрениях, также о служебных просчётах Иннокентия, что он переменился, стал пренебрегать мнением важных лиц, а это сказывается и на их материальном положении, Нара должна себя ограничивать. По рассказам сестры, она оказывалась во всём права, и во всём неправ муж. Но Клара сделала для себя противоположный вывод: что Нара не умела ценить своего счастья; что, пожалуй, она сейчас Иннокентия не любила, а любила себя; она любила не работу его, а своё положение в связи с его работой; не взгляды и пристрастия его, пусть изменившиеся, а своё владенье им, утверждённое в глазах всех».И ничего удивительного. Скорее всего, Володин нашёл жену, подобную собственной потаённой сущности, а также своей матери, о которой ниже. К тому же, он ещё и подкаблучник. А в быту настолько несамостоятелен, что даже не умеет пришивать пуговицы, что раскрывается на Лубянке.
Причины перемен в характере Володина в его отношении к своей службе в том, что он нашёл письма и дневники своей умершей матери, из которых узнаёт, что она своего мужа и его отца никогда не любила, а испытывала чувства к совсем другому человеку. У него как будто открываются глаза, и расширяется сознание. В романе подчёркнуто, что тут он обнаружил для себя «главное». С этого момента дипломат перестаёт жить «в своё удовольствие», но вместо того, чтобы спокойно разобраться в ситуации, сохранив верность отцу, он попадает во власть своей матери, движимый бурными эмоциями, которые хорошо показаны в романе, например, словами автора: «Он звонил в посольство – порывом, плохо обдуманным». А мать наставляет его через свои записи: «Что дороже всего в мире? Оказывается: сознавать, что ты не участвуешь в несправедливостях. Они сильнее тебя, они были и будут, но пусть – не через тебя». Любопытно, это был один из принципов, которым руководствовались советские диссиденты, по их словам. Но когда они увидели, какой трагедией для русского народа окончилась их борьба, то лишь немногие нашли в себе силы признаться, что они «целили в коммунизм, а попали в Россию». Остальные и ныне борются со всем, в чём видят ненавистный «совок». После прочитанного Володин решает съездить к брату матери, дяде Авениру.
Интересно то, что дневники мать Володина вела на русском и на французском языке. То есть она относилась к «внутренним немцам», людям русским по крови, но культурно далёким от своего народа, чувствовавшим себя в России, как англичане в колониальной Индии или Африке. Они появились из-за реформ императора Петра Великого, когда высшим слоям общества была искусственно привита европейская культура, а остальное население страны осталось в традиционной русской. Это один из факторов, приведший к Октябрьской революции. Сам Володин, по сути своей, является таким же «внутренним немцем», так как свою жену Дотнару (сокращение от «дочь трудового народа») он называет на английский манер – Дотти, а вовсе не Нарой, как её родные. Более того, по сюжету романа, он знает французский язык как родной. То есть показано, что Володин всегда был подобием своей матери, но это раскрывается постепенно.
Встреча с дядей Авениром – важный моментна пути Володина к его преступлению. Интересно уже само имя этого человека, в переводе с иврита означающего «отец света». То есть вроде бы он должен выступать этаким хранителем всего светлого и доброго. Но это далеко не так. Ещё апостол Павел говорил, что сам сатана может принимать вид ангела света (2 Кор. 11:14). Известно также, что некоторые целители-шарлатаны производят свои «обряды» при православных иконах, дабы ввести в заблуждение верующих, что осуждается Церковью.
В начале разговора, в ответ на вопрос дипломата о его возрасте, тот насмешливо заявляет, что он – «ровесничек Са-мо-му» (то есть Сталину). И сразу же Володину приходит на ум, что «Сам» оскорблял его вкус «дурным тоном, дурными речами, наглядной тупостью». Такие мысли характеризуют Иннокентия как человека с подчёркнутой манией величия (нарциссизмом). Дескать, Вождь – дурак, а он – само благородство. Далее Авенир, «не встретив почтительного недоумения или благородного запрета» (то есть, поняв, что Володин для него «свой»), говорит следующее: «Согласись, нескромно мне первому умирать. Хочу на второе место потесниться». И оба засмеялись. Два предателя нашли друг друга, пожелав смерти Сталину, которого при жизни называли Отцом Народов! Так произошла своеобразная инициация Володина, как «ученика» для Авенира. «Первая искра открыто пробежала между ними», — как сказано в романе. Далее их разговор идёт, как красочно описывает автор, «с захваченностью влюблённых», то есть с полным доверием, как у учителя с учеником, и,к тому же, в полной темноте, как у заговорщиков. Вроде бы никто за ними не шпионит, однако здесь имеет место явно мистический мотив. Идёт своеобразныйобряд посвящения.
Далее «учитель» Авенир в разговоре называет пролетариат «самым диким классом» потому, что рабочие «всю жизнь в мёртвых стенах мёртвыми станами мёртвые вещи делают». То есть Володину внушается отвращение к значительной части своего народа. А также рассказывает, что его тяготит обязанность вывешивать по праздникам государственный флаг своей страны, который для гражданина любой страны, если он не предатель в душе, является священным. Затем цитирует Герцена: «Где границы патриотизма? Почему любовь к родине надо распространять и на всякое её правительство?». Герцен упоминается неспроста. Как известно, это деятель поддержал кровавое польское восстание 1863 года, что подорвало популярность его газеты «Колокол», издававшейся в Лондоне, в тогдашней оппозиционной среде. Позже Авенир показывает Володину старые газеты, которые содержат явный компромат на Сталина, чтобы усилить его ненависть к Вождю.
И удивительно, но в этот обряд, как и для нынешних русофобов, входит осквернение памяти о священной для русского и других народов СССР Великой Отечественной Войне. Авенир спрашивает, как Володин понимает её. Дипломат отвечает: «Трагическая война, мы родину отстояли – имы её потеряли. Она окончательно стала вотчиной Усача». Тогда «учитель» добавляет: «Мы уложили, конечно, не семь миллионов. И для чего? Чтобы крепче затянуть себе петлю. Самая несчастная война в русской истории». То есть он не только антисоветчик, но и ещё откровенный власовец.
И, наконец, начинается разговор об атомной бомбе. Володин рассказывает своему «учителю», что слышал про готовящееся испытание этого нового для того времени оружия. И вот тогда Авенир заявляет: «Если сделают (атомную бомбу – прим. авт.), пропали мы, Инок. Никогда нам свободы не видать. Да, это будет страшно… Она у них не залежится. А без бомбы они на войну не смеют». Эти слова особенно интересны. Возникает вопрос: о какой «свободе» говорит Авенир и почему её не видать, если СССР получит атомную бомбу? Или наоборот: кто эту самую «свободу» ему принесёт, если этого оружия у его страны не будет? Наверное, тот, кто у кого бомба уже есть. То есть, Авенир в завуалированной форме рассказывает, что ждёт американские войска, как очень может быть, в 1941 году он ждал немецкие. Ведь в победе над Германией в 1945 году он видит лишь ещё «крепче затянувшуюся петлю».
Завершается обряд рассказом дяди Авенира про отца Володина, участвовавшего в разгоне Учредительного собрания, в манифестации в поддержку которого участвовал сам Авенир. Дядя говорит также, что это произошло, когда «мама уступила ему». «Они очень любили лакомиться нежными барышнями из хороших домов, в этом и видели сласти революции», — добавляет «учитель». В этот момент дипломат разочаровывается в своём отце, который погиб в бою во время Гражданской войны. А «учитель» наставляет: «Грехи родителей падают на детей. От них надо отмываться». Авенир, таким образом, как бы сводит счёты с мёртвым отцом Володина, завладевая его сыном, делая его своим орудием против Сталина и СССР. Ведь он точно знает его возможности как дипломата, который допущен к некоторым государственным тайнам. В романе очень точно написано: «Будто кто-то вёл его тогда, и не было страшно». Вёл дядя Авенир, «обдумавший» порыв Володина.
Как видно, Авенир хитёр. В него не попали пули при разгоне Учредительного Собрания и во время Гражданской войны, его не вычистили никакие репрессии. Скорее всего, он просто, как говорят, «не высовывался», а затаился и ждал удобного момента, чтобы вонзить кинжал в спину советской власти. И этим «кинжалом» стал его Володин. «Учитель» действует в связке со своей сестрой и его матерью, ведь наверняка предполагал, что рано или поздно его племянник придёт к нему. Он говорит, что его отец «полакомился» матерью, но явно лукавит. Ведь он же её не «поматросил да и бросил», но взял в жёны, а та и не противилась этому. А потом вдруг вспомнила, что любила другого. Любой мужчина, которому изменяла жена, прекрасно знает, что женщина, сходившая «налево», в мучительной борьбе со своей совестью выставляет своего мужа этаким воплощением зла, а себя – жертвой. Или любовника своего выставляет этаким дьявольским обольстителем, то есть возлагает вину на кого угодно, себя же выставляя невинной жертвой. Такчто поведение матери дипломата можно рассматривать и с этой точки зрения. Кроме того, сказано, что она – «барышня из хорошего дома», то есть принадлежит к благородному сословию, а значит, и её брат Авенир – тоже. Раз он в 1917 году поддерживал Учредительное Собрание, значит, поддержал и Февральскую революцию, свергшую императора Николая II. Получается, Авенир – предатель последнего русского царя. И ведёт он себя так же, как и его сестра – выставляет себя жертвой. Дескать, это революционные матросы и отец Володина в их числе виноваты во всех несчастьях России, а он, Авенир, «хотел как лучше».
После разговора с дядей Авениром Володин окончательно становится потенциальным предателем. И действует строго по образцу своей материи по заветам своего «учителя». Во что смотришься, в то и обращаешься.
Известно, что и генерал Власов, попав в немецкий плен и перейдя на службу к немцам, объявил себя «освободителем России».Так и наш «герой», накануне своего ареста и находясь на Лубянке, воображает себя ни много ни мало «ГРАЖДАНИНОМ МИРА», который «пытался спасти цивилизацию», сокрушаясь, правда, что о его «подвиге» мировая общественность не узнает. Размышляет, зачем атомная бомба жителям деревни Рождество, которую он посетил. И потом ещё и воображает столкновение американской статуи Свободы с Рабочим и Колхозницей, то есть жаждет войны США против СССР, как и дядя Авенир, которого он, при этом, вспоминает вместе с цитатой Герцена и в мыслях называет «изо всей жизни главным человеком» (то есть учителем). С сотрудниками МГБ дипломат ведёт себя вызывающе, хотя точно знает, что его преступление карается в любой, даже самой демократической стране и называется государственной изменой. То есть Володин полностью теряет адекватное восприятие происходящего, действует точь-в-точь по логике блудной женщины, для которой неправы все, кроме неё. Тяжесть своего предательства он даже не пытается осознавать. Володин – враг своей Родины, предатель Вождя, страны, жены, родного отца. Он должен получить свою заслуженную пулю, как последняя мразь. И в этом будет справедливость, а не в его бредовой картине мира, которая выродилась в жажду победы США над своей страной. А Советский Союз, в итоге,создаёт свою атомную бомбу, которая позволила защитить страну от угрозы ядерной войны со стороны США. И бомба эта, несмотря на все опасения дяди Авенира, «залежалась» до сего дня.
Итак, основные характеристики предателя Володина:
1) Ненависть к правителю, как воплощению архетипа Отца, и своему отцу, на что его не стоило труда подтолкнуть. Тяга к матери, которая также его отца не любила.
2) Вредительство или готовность к этому на работе.
3) Фактическое пребывание в культуре иного народа.
4) Слабохарактерность. Позволил манипулировать собой жене и дяде Авениру.
5) Неспособность к трезвому логическому мышлению. Женская эмоциональность, что является последствием безотцовщины.
6) Нарциссизм. Будучи изобличённым в предательстве, настолько потерял адекватность, что возомнил себя мучеником за справедливость.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *