Золотая легенда иакова ворагинского

Золотая легенда

Поделись знанием:

Перейти к: навигация, поиск

«Золотая легенда» (лат. Legenda Aurea) — сочинение Иакова Ворагинского, собрание христианских легенд и занимательных житий святых, написанное около 1260 г. Одна из самых любимых книг Средневековья, в XIV—XVI вв. стоявшая на втором месте по популярности после Библии.

Сложение «Золотой легенды»

«Золотая легенда» была составлена доминиканцем Иаковом Ворагинским, епископом Генуи, частично по письменным источникам, частично на основе фольклорных преданий.

В качестве литературного материала использовались как канонические, так и популярные апокрифические Евангелия, к примеру От Никодима; истории из «Житий святых отцов» Иеронима, «Церковной истории» Евсевия, «Зерцала исторического» Винсента из Бове, труды Амбросия Медиоланского, Альберта Великого, Иосифа Флавия, Григория Турского, Иоанна Кассиана, Кассиодора и многие средневековые произведения. Всего выявлено более 130 использованных им текстов, хотя для многих историй определить источник, откуда Яков Ворагинский взял тот или иной сюжет, не удалось: кроме пересказа текстов старых авторов, он добавил множество легенд и сказаний, взятых им из устных рассказов. Эта компиляция создавалась автором без какого-либо критического подхода. Из редакций житий выбирались не наиболее достоверные версии, а наиболее занимательные.

К примеру, история Понтия Пилата изложена так: «некий король соблазнил дочь мельника Атуса по имени Пила. Родив внебрачного ребёнка, она дала ему имя „Пилат“, составленное из имени своего отца и своего. Уже в раннем детстве Пилат убил своего сводного брата, законного наследника, и вскоре был отослан в Рим. Там он подружился с сыном французского короля, но убил и его. Впоследствии Пилат был назначен правителем на „остров Понт“ (отсюда его прозвание „Понтийский“). Жестокостью своего правления он привлек к себе симпатии царя Ирода, и тот сделал Пилата наместником Иудеи». Обо всем этом, пишет Яков Ворагинский с оговоркой, мы читаем в одной повести, по-видимому, не вполне достоверной.

В частности, именно из «Золотой легенды» пошли рассказы о том, что Мария Магдалина была блудницей, а волхвы — не простыми магами, а загадочными восточными царями Каспаром, Мельхиором и Бальтазаром.

Первоначально книга содержала 180 житий наиболее почитаемых католических святых, на протяжении последующих столетий она дополнялась. Всего в «Золотую легенду» входят рассказы о приблизительно двухстах святых, включая апокрифические рассказы о деве Марии и Иисусе Христе, несколько эпизодов из жизни ветхозаветных персонажей с занимательным пересказом Священной истории, а также толкования литургического года и смысла церковных праздников. Вероятно, «Золотая легенда» была задумана именно как книга для священнослужителей, с последовательным изложением церковных праздников и приведением житий святых в соответствии с церковным календарём.

Название, данное автором — «Legenda Sanctorum» (Святые Сказания), через некоторое время в народной традиции превратилось в «Legenda Aurea», то есть «Золотая», получив это прозвание за свои высокие достоинства.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан) Другое название «Historia Lombardica» — так как также там освещались некоторые эпизоды из жизни лангобардов.

Жанр

«Золотая легенда» принадлежала к ряду многочисленных сводных сборников легенд на латинском языке, возникавших в Европе в XIII—XV вв., имевших духовно-нравственный характер и рассчитанных на широкий круг читателей. История и доктрины христианства в книге изложена упрощённо и схематизированно, но при этом в весьма искренней и выразительной манере, благодаря чему легенды подчас воспринимаются как сказки. Дополнительная особенность книги вытекает из мировоззрения средневекового человека: чудесное и реальное не разделяются, чудеса ощущаются как часть повседневной жизни.

Стиль книги, напоминающий конспект благодаря обилию использованных источников, выражается ещё и в другом: хотя в ней собрано огромное количество сведений, но почти полностью отсутствуют какая-либо авторская интерпретация, мораль или выводы. При сравнении с первоисточниками легенд у Якова Ворагинского почти всегда налицо упрощение, его занимают стойкость святых, их вера и чудеса, но не их человеческая природа, характер или путь духовного становления. Характерная черта рассказчика: время от времени Яков Ворагинский может упомянуть о недостоверности рассказанной им истории или о том, что к ней «нельзя относиться серьёзно».

По сути компилятивная, «Золотая легенда» благодаря своей занимательности и насыщенности деталями явилась энциклопедией средневековой жизни, что дает возможность таким исследователям как Ле Гофф опираться на неё при восстановлении быта XIII—XIV вв.

Популярность и критика

Популярность книги в средневековье была невероятной. Она входила в число наиболее часто переписываемых рукописей (до наших дней дошло более тысячи копий). А с распространением книгопечатания в 1450-х гг. уже к 1500 г. она выдержала 74 латинских издания; были выполнены 3 перевода на английский, 5 на французский, 8 на итальянский, 14 на нижненемецкий и 3 на верхненемецкий языки, не говоря уж об испанском, каталанском, провансальском, голландском, польском и чешском вариантах. На русский язык она не была переведена, хотя влияние на отечественную культуру оказала.

Её читали, пересказывали и даже дополняли многие поколения благочестивых читателей. На долгое время «Золотая легенда» стала основным источником сведений о жизни святых. Лишь в XVI веке, во времена Реформации она стала предметом всеобщей критики: автору стали вменяться в вину схематизм, недостоверность, примитивность и обилие предрассудков. В эту эпоху «Золотая легенда» с её несуразностями стала оружием протестантизма, который со скептицизмом обнажил католическое почитание святых — см. «Похвалу глупости» Эразма Роттердамского или даже более позднего Вольтера. В 1960-е гг. Ватикан вывел из общего списка католических праздников дни поминовения Святых Христофора и Георгия по причине неуверенности в правильности изложения их жизненного пути, основывающемся на слишком «сказочных» сообщениях «Золотой легенды» (однако, вопреки распространённому заблуждению, они не были деканонизированы и остаются святыми Католической церкви).

Влияние на европейскую культуру

Этот сборник оказал невероятное влияние на сложение европейской культуры, став источником большого числа сюжетов для литературных и живописных произведений, а также для большого количества позднейших переработок агиографического материала (вплоть до «Легенды о Юлиане Милостивце» Г. Флобера и «Таис» А. Франса).

Книга значительно повлияла на «Четьи-минеи» св. Димитрия Ростовского и русскую иконографию XVII в. — через проповедников-доминиканцев в XIII в. она попала в Польшу, и оттуда в XV в. в Новгород, правда, на русский язык она до сих пор переведена не была. Упоминается, впрочем, что Осип Мандельштам хотел осуществить или даже начинал перевод её на русский.

Наиболее значимые из иконографических сюжетов религиозной живописи, популяризованные «Золотой легендой»:

  • Успение Богоматери, Коронование Марии и вообще Житие Богоматери — в частности текст послужил опорой для ансамбля Капеллы Джотто
  • История Животворящего креста — переработана Пьеро делла Франческа в росписях капеллы базилики Сан Франческо в Ареццо.
  • Легенда о Святом Георгии и змее
  • Легенда о Святом Христофоре и Младенце
  • История Марии Магдалины как блудницы
  • История Екатерины Александрийской
  • История Святой Люсии
  • История Женевьевы Брабантской
  • История Марии Египетской
  • Повесть о Варлааме и Иоасафе
  • История Киприана и Юстины — и так далее.

«Золотая легенда» является важнейшим инструментарием современных искусствоведов, которые используют описанные в текстах атрибуты святых для идентификации персонажей на картинах, иконах и фресках.

С желанием обладать книгой «Златая легенда Иакова Генуэзца (Иакова Ворагинского), французский перевод, маленькое in quarto» связано «преступление Сильвестра Бонара» — героя одноименного романа Анатоля Франса.

Влияние на американскую культуру

Поэма «Золотая легенда» — одно из основных произведений американского поэта Генри Лонгфелло.

См. также

  • «Золотая легенда», поэма Лонгфелло
  • «Золотая легенда», кантата Артура Салливана по поэме Лонгфелло
  • «Золотая легенда», автор Дзюн Исикава

Примечания

  1. ↑ Джаспер Гриффин.//The New York Review of Books
  2. ↑ Топорова А. В.//История итальянской литературы В 4 т. Т.1: Средние века / Под ред. М. Л. Андреева, Р. И. Хлодовского.- М.: ИМЛИ РАН, «Наследие», 2000. — 590 с. Автор — кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Института мировой литературы им. А. М. Горького РАН
  3. ↑ 1 2 И. В. Нарусевич.//Studia philologica: Сб. науч. ст. Вып. 5 / Под ред. Г. И. Шевченко. — Мн.: Изд. центр БГУ, 2002. — 202 с. — Стр. 29-45 Автор — старший преподаватель, кафедры классической филологии филологического факультета СПбГУ
  4. ↑ «… В отчете отмечается, что Сахаров С. И. приобрёл латиноязычное издание „Legends Aurea“ пера де Ворагине в связи с тем, что он намеревается издать русский перевод этой книги, сделанный поэтом Мандельштамом…» (Михаил Богуславский.)

Отрывок, характеризующий Золотая легенда

– Ай, нашему барину чуть шляпку не сбила, – показывая зубы, смеялся на Пьера краснорожий шутник. – Эх, нескладная, – укоризненно прибавил он на ядро, попавшее в колесо и ногу человека.
– Ну вы, лисицы! – смеялся другой на изгибающихся ополченцев, входивших на батарею за раненым.
– Аль не вкусна каша? Ах, вороны, заколянились! – кричали на ополченцев, замявшихся перед солдатом с оторванной ногой.
– Тое кое, малый, – передразнивали мужиков. – Страсть не любят.
Пьер замечал, как после каждого попавшего ядра, после каждой потери все более и более разгоралось общее оживление.
Как из придвигающейся грозовой тучи, чаще и чаще, светлее и светлее вспыхивали на лицах всех этих людей (как бы в отпор совершающегося) молнии скрытого, разгорающегося огня.
Пьер не смотрел вперед на поле сражения и не интересовался знать о том, что там делалось: он весь был поглощен в созерцание этого, все более и более разгорающегося огня, который точно так же (он чувствовал) разгорался и в его душе.
В десять часов пехотные солдаты, бывшие впереди батареи в кустах и по речке Каменке, отступили. С батареи видно было, как они пробегали назад мимо нее, неся на ружьях раненых. Какой то генерал со свитой вошел на курган и, поговорив с полковником, сердито посмотрев на Пьера, сошел опять вниз, приказав прикрытию пехоты, стоявшему позади батареи, лечь, чтобы менее подвергаться выстрелам. Вслед за этим в рядах пехоты, правее батареи, послышался барабан, командные крики, и с батареи видно было, как ряды пехоты двинулись вперед.
Пьер смотрел через вал. Одно лицо особенно бросилось ему в глаза. Это был офицер, который с бледным молодым лицом шел задом, неся опущенную шпагу, и беспокойно оглядывался.
Ряды пехотных солдат скрылись в дыму, послышался их протяжный крик и частая стрельба ружей. Через несколько минут толпы раненых и носилок прошли оттуда. На батарею еще чаще стали попадать снаряды. Несколько человек лежали неубранные. Около пушек хлопотливее и оживленнее двигались солдаты. Никто уже не обращал внимания на Пьера. Раза два на него сердито крикнули за то, что он был на дороге. Старший офицер, с нахмуренным лицом, большими, быстрыми шагами переходил от одного орудия к другому. Молоденький офицерик, еще больше разрумянившись, еще старательнее командовал солдатами. Солдаты подавали заряды, поворачивались, заряжали и делали свое дело с напряженным щегольством. Они на ходу подпрыгивали, как на пружинах.
Грозовая туча надвинулась, и ярко во всех лицах горел тот огонь, за разгоранием которого следил Пьер. Он стоял подле старшего офицера. Молоденький офицерик подбежал, с рукой к киверу, к старшему.
– Имею честь доложить, господин полковник, зарядов имеется только восемь, прикажете ли продолжать огонь? – спросил он.
– Картечь! – не отвечая, крикнул старший офицер, смотревший через вал.
Вдруг что то случилось; офицерик ахнул и, свернувшись, сел на землю, как на лету подстреленная птица. Все сделалось странно, неясно и пасмурно в глазах Пьера.
Одно за другим свистели ядра и бились в бруствер, в солдат, в пушки. Пьер, прежде не слыхавший этих звуков, теперь только слышал одни эти звуки. Сбоку батареи, справа, с криком «ура» бежали солдаты не вперед, а назад, как показалось Пьеру.
Ядро ударило в самый край вала, перед которым стоял Пьер, ссыпало землю, и в глазах его мелькнул черный мячик, и в то же мгновенье шлепнуло во что то. Ополченцы, вошедшие было на батарею, побежали назад.
– Все картечью! – кричал офицер.
Унтер офицер подбежал к старшему офицеру и испуганным шепотом (как за обедом докладывает дворецкий хозяину, что нет больше требуемого вина) сказал, что зарядов больше не было.
– Разбойники, что делают! – закричал офицер, оборачиваясь к Пьеру. Лицо старшего офицера было красно и потно, нахмуренные глаза блестели. – Беги к резервам, приводи ящики! – крикнул он, сердито обходя взглядом Пьера и обращаясь к своему солдату.
– Я пойду, – сказал Пьер. Офицер, не отвечая ему, большими шагами пошел в другую сторону.
– Не стрелять… Выжидай! – кричал он.
Солдат, которому приказано было идти за зарядами, столкнулся с Пьером.
– Эх, барин, не место тебе тут, – сказал он и побежал вниз. Пьер побежал за солдатом, обходя то место, на котором сидел молоденький офицерик.
Одно, другое, третье ядро пролетало над ним, ударялось впереди, с боков, сзади. Пьер сбежал вниз. «Куда я?» – вдруг вспомнил он, уже подбегая к зеленым ящикам. Он остановился в нерешительности, идти ему назад или вперед. Вдруг страшный толчок откинул его назад, на землю. В то же мгновенье блеск большого огня осветил его, и в то же мгновенье раздался оглушающий, зазвеневший в ушах гром, треск и свист.
Пьер, очнувшись, сидел на заду, опираясь руками о землю; ящика, около которого он был, не было; только валялись зеленые обожженные доски и тряпки на выжженной траве, и лошадь, трепля обломками оглобель, проскакала от него, а другая, так же как и сам Пьер, лежала на земле и пронзительно, протяжно визжала.
Пьер, не помня себя от страха, вскочил и побежал назад на батарею, как на единственное убежище от всех ужасов, окружавших его.
В то время как Пьер входил в окоп, он заметил, что на батарее выстрелов не слышно было, но какие то люди что то делали там. Пьер не успел понять того, какие это были люди. Он увидел старшего полковника, задом к нему лежащего на валу, как будто рассматривающего что то внизу, и видел одного, замеченного им, солдата, который, прорываясь вперед от людей, державших его за руку, кричал: «Братцы!» – и видел еще что то странное.
Но он не успел еще сообразить того, что полковник был убит, что кричавший «братцы!» был пленный, что в глазах его был заколон штыком в спину другой солдат. Едва он вбежал в окоп, как худощавый, желтый, с потным лицом человек в синем мундире, со шпагой в руке, набежал на него, крича что то. Пьер, инстинктивно обороняясь от толчка, так как они, не видав, разбежались друг против друга, выставил руки и схватил этого человека (это был французский офицер) одной рукой за плечо, другой за гордо. Офицер, выпустив шпагу, схватил Пьера за шиворот.
Несколько секунд они оба испуганными глазами смотрели на чуждые друг другу лица, и оба были в недоумении о том, что они сделали и что им делать. «Я ли взят в плен или он взят в плен мною? – думал каждый из них. Но, очевидно, французский офицер более склонялся к мысли, что в плен взят он, потому что сильная рука Пьера, движимая невольным страхом, все крепче и крепче сжимала его горло. Француз что то хотел сказать, как вдруг над самой головой их низко и страшно просвистело ядро, и Пьеру показалось, что голова французского офицера оторвана: так быстро он согнул ее.
Пьер тоже нагнул голову и отпустил руки. Не думая более о том, кто кого взял в плен, француз побежал назад на батарею, а Пьер под гору, спотыкаясь на убитых и раненых, которые, казалось ему, ловят его за ноги. Но не успел он сойти вниз, как навстречу ему показались плотные толпы бегущих русских солдат, которые, падая, спотыкаясь и крича, весело и бурно бежали на батарею. (Это была та атака, которую себе приписывал Ермолов, говоря, что только его храбрости и счастью возможно было сделать этот подвиг, и та атака, в которой он будто бы кидал на курган Георгиевские кресты, бывшие у него в кармане.)
Французы, занявшие батарею, побежали. Наши войска с криками «ура» так далеко за батарею прогнали французов, что трудно было остановить их.
С батареи свезли пленных, в том числе раненого французского генерала, которого окружили офицеры. Толпы раненых, знакомых и незнакомых Пьеру, русских и французов, с изуродованными страданием лицами, шли, ползли и на носилках неслись с батареи. Пьер вошел на курган, где он провел более часа времени, и из того семейного кружка, который принял его к себе, он не нашел никого. Много было тут мертвых, незнакомых ему. Но некоторых он узнал. Молоденький офицерик сидел, все так же свернувшись, у края вала, в луже крови. Краснорожий солдат еще дергался, но его не убирали.
Пьер побежал вниз.
«Нет, теперь они оставят это, теперь они ужаснутся того, что они сделали!» – думал Пьер, бесцельно направляясь за толпами носилок, двигавшихся с поля сражения.
Но солнце, застилаемое дымом, стояло еще высоко, и впереди, и в особенности налево у Семеновского, кипело что то в дыму, и гул выстрелов, стрельба и канонада не только не ослабевали, но усиливались до отчаянности, как человек, который, надрываясь, кричит из последних сил.
Главное действие Бородинского сражения произошло на пространстве тысячи сажен между Бородиным и флешами Багратиона. (Вне этого пространства с одной стороны была сделана русскими в половине дня демонстрация кавалерией Уварова, с другой стороны, за Утицей, было столкновение Понятовского с Тучковым; но это были два отдельные и слабые действия в сравнении с тем, что происходило в середине поля сражения.) На поле между Бородиным и флешами, у леса, на открытом и видном с обеих сторон протяжении, произошло главное действие сражения, самым простым, бесхитростным образом.
Сражение началось канонадой с обеих сторон из нескольких сотен орудий.
Потом, когда дым застлал все поле, в этом дыму двинулись (со стороны французов) справа две дивизии, Дессе и Компана, на флеши, и слева полки вице короля на Бородино.
От Шевардинского редута, на котором стоял Наполеон, флеши находились на расстоянии версты, а Бородино более чем в двух верстах расстояния по прямой линии, и поэтому Наполеон не мог видеть того, что происходило там, тем более что дым, сливаясь с туманом, скрывал всю местность. Солдаты дивизии Дессе, направленные на флеши, были видны только до тех пор, пока они не спустились под овраг, отделявший их от флеш. Как скоро они спустились в овраг, дым выстрелов орудийных и ружейных на флешах стал так густ, что застлал весь подъем той стороны оврага. Сквозь дым мелькало там что то черное – вероятно, люди, и иногда блеск штыков. Но двигались ли они или стояли, были ли это французы или русские, нельзя было видеть с Шевардинского редута.
Солнце взошло светло и било косыми лучами прямо в лицо Наполеона, смотревшего из под руки на флеши. Дым стлался перед флешами, и то казалось, что дым двигался, то казалось, что войска двигались. Слышны были иногда из за выстрелов крики людей, но нельзя было знать, что они там делали.
Наполеон, стоя на кургане, смотрел в трубу, и в маленький круг трубы он видел дым и людей, иногда своих, иногда русских; но где было то, что он видел, он не знал, когда смотрел опять простым глазом.
Он сошел с кургана и стал взад и вперед ходить перед ним.
Изредка он останавливался, прислушивался к выстрелам и вглядывался в поле сражения.
Не только с того места внизу, где он стоял, не только с кургана, на котором стояли теперь некоторые его генералы, но и с самых флешей, на которых находились теперь вместе и попеременно то русские, то французские, мертвые, раненые и живые, испуганные или обезумевшие солдаты, нельзя было понять того, что делалось на этом месте. В продолжение нескольких часов на этом месте, среди неумолкаемой стрельбы, ружейной и пушечной, то появлялись одни русские, то одни французские, то пехотные, то кавалерийские солдаты; появлялись, падали, стреляли, сталкивались, не зная, что делать друг с другом, кричали и бежали назад.

С книгами, рекламируемыми на сайте, можно лично ознакомиться, вступив в клуб Эсхатос, или оформив заявку по целевой программе. Женщина, согласно Священному Писанию, была создана для того, чтобы первый человек Адам не чувствовал себя на Земле одиноким. «И сказал Господь Бог: нехорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему» (Быт. 2: 18). Однако «змей был хитрее всех зверей полевых» (Быт. 3:1), и ввел этот змей женщину в соблазн, из-за чего лишились прародители наши вечной и беззаботной жизни в Раю. Началась долгая история страданий людей, стремящихся вернуть потерянный Рай. И женщина, по всей вероятности, вновь должна сыграть главную роль в обретении некогда утраченного Рая. Предлагаемая вниманию читателя книга рассказывает о тех героических усилиях, которые женщины предпринимают на этом пути. Из ста восьмидесяти двух историй «Золотой легенды» в нее отобраны только рассказы о прекрасных свидетельницах истинной веры Христовой, женщинах — святых и мученицах, женах и матерях, совсем еще маленьких девочках и чьих-то возлюбленных. Такой подход позволяет по-новому взглянуть на эти исторяи и увидеть то, что остается скрытым при их произвольном расположении в череде прочих повествований. Открывает книгу история рождения, очищения и вознесения Девы Марии, матери Христа, следом идут повествования о Марии Магдалине и Марфе, которые, согласно автору «Золотой легенды», были ближайшими сподвижницами Девы из дев. Далее следуют жизнеописания мучениц, пострадавших в первые века после Рождества Христова — время жесточайших гонений на христиан. Потом — истории, связанные с падением Римской империи и, наконец, жития раннего Средневековья, предъявлявшего свидетельницам веры Христовой совсем иные требования. Завершает рассказ история святой Елизаветы, жившей почти в одно время с автором этой книги. Иаков Ворагинский родился около 1230 года в местечке Вораццо на берегу Генуэзского залива. В возрасте четырнадцати лет его приняли в орден Святого Доминика, в 1267-м он стал провинциальным приором Ломбардии, в 1292-м его избрали архиепископом Генуи. Умер Иаков Ворагинский в 1298 году. Среди трудов этого доминиканца — проповеди на Евангельские чтения и на церковные праздники, хроника Генуи и прославившая его «Золотая легенда» («Legenda Аurеа»), первоначально называвшаяся «Legenda Sanctorum» — «Легенда о святых». Эти своеобразные «Жития святых» Католической Церкви первоначально предназначались для священнослужителей и должны были стать надлежащим дополнением к повседневным проповедям. Впоследствии этот труд высоко оценили миряне, назвав книгу именно так — «Золотая легенда». Все святые Иакова — это те, кого почитали столетиями. Эти жизнеописания, наполненные леденящими кровь подробностями ужасных страданий, осуждением плотского мира и чудесами, без сомнения, казались в Средневековье чрезвычайно занятными. В своей работе Иаков Ворагинский опирался на труды старших современников и собратьев по ордену — книги Винсента де Бове и Жана де Мейи, а также Бартоломео Трентского, написанные в первой половине XIII века. Иаков свободно использовал эти труды, однако его творение, в отличие от упомянутых, пользовалось намного большей популярностью. Скорее всего, объясняется это тем, что Иаков, современник святого Фомы Аквинского (они оба вступили в орден доминиканцев в 1244 году), стремился не уступать своему собрату, поражавшему всех колоссальной эрудицией. Иаков Ворагинский отличался не меньшей скрупулезностью. Количество привлеченных им источников поражает: помимо Священного Писания и апокрифов, он опирался на труды Отцов Церкви, особенно Григория Великого, Иеронима Стридонского, Иоанна Златоуста, Амвросия Медиоланского и, конечно же, блаженного Августина. По количеству цитат, встречаемых в «Золотой легенде», с последним может сравниться лишь другой широко известный богослов, современник Иакова — святой Бернард Клервоский. Всего выявлено около ста тридцати источников, переработанных автором «Золотой легенды», к которым он нередко прибавлял устные предания и рассказы. В результате возникла книга, собравшая почти все известные к тому времени знания о Священной истории. Неудивительно, что странствующие проповедники предпочитали именно труд Иакова Ворагинского. Но вот почему миряне избрали его, наградив еще и столь лестным эпитетом — «золотая»? Судя по всему, все это великое множество сложных богословских текстов, сказаний и преданий было изложено Иаковом доступными словами, без схоластического занудства и с чувством искренней любви к своим персонажам. Все приводимые цитаты из богословских трудов и сочинений Отцов Церкви представляют собой лишь пересказ сути их высказываний, порой и вовсе перефразированных, что, однако, свидетельствует о прекрасном знании автором излагаемого предмета. Однако именно эта специфика «Золотой легенды» вызвала множество нареканий со стороны наиболее серьезных деятелей Церкви и столпов богословия. Также понятно, что занимательные жизнеописания святых, в которых переплелись реальность и чудеса, больше похожи на сказки, чем на достоверные жития. Наличие явных небылиц привело к тому, что серьезные церковные мужи называли Иакова собирателем сказочек для легковерных. Однако следует отдать ему должное: Иаков Ворагинский и сам прекрасно сознает это, время от времени оговариваясь, что тот или иной рассказ, конечно же, вымышлен и ему не следует особенно доверять. Например, в описании мученичества Маргариты он пересказывает историю о том, как святая была проглочена дьяволом, прикинувшимся драконом, и вырвалась из желудка чудовища, сотворив крестное знамение. «Но эту историю о звере, проглотившем девушку и выплюнувшем ее обратно, тем не менее надо считать апокрифической и всерьез не воспринимать», — добавляет он. И такой случай не единственный в книге. Причем любопытно отметить, что святитель Дмитрий Ростовский, под значительным влиянием «Золотой легенды» создавший в XVIII веке новые Четьи минеи, пересказывая эту историю из жизни святой Маргариты, подобной оговорки не делает. Возможно, такой откровенный разговор Иакова с читателем ценился последним порой намного больше, чем попытки непременно подать всё как неоспоримую истину. Значительное влияние созданной Иаковом книги заключается не только в широком признании ее народом. Несомненно ее воздействие на культуру в целом, причем не только западную. Повествования «Золотой легенды» использовались во многих произведениях художественной литературы. Взять хотя бы историю о святой Цецилии: приводимая в настоящем сборнике, она нашла отображение во многих произведениях средневековой литературы и фольклора. Джеффри Чосер (ок. 1340-1400) в «Кентерберийских рассказах» включает ее в «Рассказ второй монахини», почти повторяя «Золотую легенду».
Издательство обращает внимание, что в первом томе «Золотая легенда. Апостолы» (2016) опубликованы главы: «Рождество Девы Марии», «Святая Мария Магдалина», «Святая Марфа». Это было сделано сознательно, чтобы показать церковную преемственность житий и цельность книги Иакова Ворагинского. Так, и в данном случае обойтись без этих фрагментов было невозможно. — Примеч. ред. Legenda — «то, что надлежит прочесть» (лат.).

Иаков Ворагинский — Золотая легенда — Святые жены

Иаков Ворагинский ; СПб. : ООО «Издательство «Пальмира»; М.: ООО «Книга по требованию, 2017. — 318 с. ISBN 978-5-521-00220-7 JAKOBUS DEVORAGINE Legenda Aurea Перевод с английского, вступительная статья и примечания В. Г. Рохмистрова

Иаков Ворагинский — Золотая легенда — Святые жены — Содержание

Владимир Рожистров. Святая из святых! Блудница из блудниц!

  • Рождество Девы Марии
  • Очищение Пресвятой Девы Марии
  • Успение Пресвятой Девы Марии
  • Как Мария вознеслась на небеса
  • Святая Мария Магдалина
  • Святая Марфа
  • Святая Петронилла
  • Святая София и три ее дочери
  • Святая Фелиция и семеро ее сыновей
  • Святой Сатурнин, Перепетуя, Фелицата и их товарищи ..
  • Святая Цецилия
  • Святая Аполлония
  • Святые Савиниан и Савина
  • Святая дева Агата
  • Святые Хрисанф и Дарья
  • Святая Евфимия
  • Святая дева Юстина
  • Святая Кристина
  • Святая Анастасия
  • Святая Пелагия
  • Святая дева Люсия
  • Святая Юлиана
  • Святая дева Агнесса
  • Святой Квирик и мать его святая Юлитта
  • Святая Маргарита
  • Святая Маргарита (Пелагия)
  • Святая куртизанка Таис
  • Святая Екатерина
  • Дева Антиохийская
  • Одиннадцать тысяч дев
  • Святая Паула
  • Святая Феодора
  • Святая дева Марина
  • Святая Мария Египетская
  • Святая Елизавета

Приложение

  • Гимн Пресвятой Деве Марии (Перевод с латинского)
  • Амвросий Медиоланский. Гимн святой Агнессе (Перевод с латинского)
  • Иероним Стридонский. К Евстохии. О хранении девства

Иаков Ворагинский — Золотая легенда — Святые жены — Святая из святых! Блудница из блудниц!

Известно, что жизнь Церкви зиждется не только на Священном Писании, но также поддерживается Священным Преданием, основную силу которого составляют жизнеописания святых и прежде всего мучеников, пострадавших за веру и тем самым явивших доказательства ее истинности. Ибо никогда не устоит то, за что никто не захочет умереть. И в этом отношении период раннего Средневековья представляет собой особенно важный этап. Гонения на веру прекратились, и начиная с IV века христианство стали принимать даже варвары, в результате чего мученичество как особый вид свидетельствования и утверждения веры фактически сошло на нет. Это, в свою очередь, имело некоторые неожиданные последствия, которые особенно отчетливо проявились в отношении христианства к женщине. Здесь едва ли не ключевую роль играет история жизни святой Агнессы.

Дело не только в том, что вводную часть жизнеописания святой мученицы Агнессы можно рассматривать в качестве образца того, как Иаков вообще описывает жизнь святых. Исторически святая Агнесса была совсем юной. Согласно Амвросию Ме-диоланскому, чьи трактаты «О девстве» представляют собой более ранний источник, чем «Легенда» Иакова, Агнессе в 305 году, в правление Диоклетиана, когда она была казнена за христианскую веру, исполнилось всего лишь двенадцать лет. Она была похоронена за пределами Рима на виа Номентана, где в конце IV века над ее могилой возвели базилику. Описание Иаковом святой Агнессы, по обыкновению, начинается весьма произвольным разбором, предлагающим три различных объяснения значения ее имени. Одно из значений должно символизировать мягкость девушки, подобную мягкости овечьей шерсти. Однако на самом деле в портрете Агнессы, нарисованном Иаковом, ничего мягкого нет и в помине. Согласно дальнейшему описанию, она весьма жесткая, даже агрессивная сторонница девственности, поклявшаяся быть Христовой невестой, ибо хотя и была еще «дитя телом, но по духу — вполне зрелым человеком». Описание подвига Агнессы также строится по обычной схеме. Сын префекта, случайно увидевший ее на улице, сражен красотой девушки. Она немедленно и бесповоротно отвергает все соблазнительные посулы незадачливого юноши, гонит его прочь: «Воспаляет искра твоя костер греха, твои дрова суть порок, твоя пища — смерть». И заявляет: «Тот, Кого я люблю, намного благородней тебя… Его Мать Дева, Его Отцу прислуживали ангелы!» Затем она пускается в перечисление неземных добродетелей Христа как своего небесного возлюбленного. Бедный юноша, ничего не понимая, впадает в любовную горячку, и его обеспокоенный отец пытается преследовать Агнессу, дабы склонить к удовлетворению страсти сына — сначала обещаниями, а затем и угрозами. Далее идет рассказ о противостоянии мучителя и жертвы. Описание борьбы святой Агнессы за сохранение своей девственности, сопровождаемое всевозможными чудесами, скорее сближает эту историю с волшебной сказкой, чем с биографическим повествованием. Но во всех историях Иакова читатели неизменно обнаруживают живое, покоряющее воображение доказательство власти Божией. Главное, однако, заключается даже не в этом, а в том, что совершенная типичность истории святой Агнессы как бы отвлекает внимание читателя от главной подмены, введенной на этом этапе исторического развития христианства латинскими Отцами Церкви. Святая Агнесса, прославленная Амвросием, Иеронимом, Августином и другими писателями IV-V веков как наиболее выдающаяся поборница девства, стала одной из самых почитаемых римских святых, ее имя в католических мессах упоминается чаще всего, и все детали мученического подвига девушки прописаны со всей тщательностью. Папа Дамас отметил тот факт, что волосы Агнессы таинственным образом очень быстро выросли, дабы прикрыть ее наготу. Согласно созданному Пруденцием гимну, чистота ее была подвергнута испытанию публичным домом. Эти и многие другие детали были собраны затем в книге «Акты мученичества святой Агнессы», роскошно изданной в V веке на греческом и латинском языках, она и была основным источником для Иакова. Он также использовал похвальное слово Агнессе из трактата Амвросия «О девстве». И вот, во всей этой красочной истории акценты были незаметно перемещены непосредственно с главного подвига святой — отказа приносить жертву языческим богам — на сохранение и превознесение ее чистоты и девственности. В V веке уже не имело смысла призывать к отказу от поклонения идолам, и церковные писатели (особенно Амвросий Медиоланский, которому принадлежит целых пять трактатов «О девстве и девственницах», автор величественных красивых гимнов) стали восхищаться прежде всего девственным целомудрием христианских подвижниц. Все это, естественно, не осталось без последствий. В «Легенде» Иакова Ворагинского особняком стоит жизнеописание Елизаветы Венгерской, канонизированной в 1235 году. По тону и стилю оно настолько отличается от других частей книги, что запросто могло оказаться вставкой другого автора. Это и неудивительно. Елизавета — почти современница Иакова, и поэтому ее жизнеописание больше похоже на действительную историю жизни, чем предания о девах далеких веков. Оно относится уже к другому жанру — к вполне историческим жизнеописаниям многочисленных на Западе женщин-мистиков. Жанр этот возник и сформировался благодаря тому же богатому фольклору, на основе которого сложилась и «Золотая легенда» Иакова Ворагинского. Но получил неожиданное дальнейшее развитие в реальной жизни. В Европе женское религиозное подвижничество особенно набрало силу после окончательного разделения Церквей, произошедшего в 1054 году. Отпущенная на свободу жажда народного восприятия девичьей чистоты породила целую плеяду образов святых женщин европейского Средневековья. Наиболее выдающимися из них оказались монахини различных средневековых орденов. В лице святой Хильдегарды Бингенской (1098-1179) и монахини-бенедиктинки святой Елизаветы из монастыря в Шёнау (1138-1165), на «Откровения» которой ссылается Иаков Ворагинский в рассказе «Успение Пресвятой Девы Марии», мы видим начало длинного ряда женщин-мистиков — визионеров, прорицательниц, реформаторов, соединяющих в себе духовное стремление к неземному совершенству и миру горнему с едва ли не чудодейственными способностями в мире дольнем. Выдающийся пример такой женщины — святая Екатерина Сиенская (1347-1380). Но и святая Хильдегарда Бингенская была воистину женщиной сильного характера и обладала выдающимися способностями. Те же качества обнаруживаются у четырех выдающихся цистерцианских монахинь, живших в городке Хельфта, неподалеку от Эйслебена. Это Гертруда Великая (1256-1302) и ее младшая сестра святая Мехтильда, а также Мехтхильда Хакеборнская (1241-1299), которая имела дар предвидения, и возвышенная поэтесса Мехтхильда Магдебургская (1210-1282), сначала жившая беженкой в Магдебурге, где написала большую часть своей книги «Поток Божественного Света». Мехтхильда Магдебургская — образованная женщина благородного происхождения, поэтесса и предсказательница. Она описывает свое единение с Богом словами, которые скорее присущи поэтам, нежели ранним религиозным писателям. Ее работы, переведенные на латынь, читал Данте — их влияние прослеживается в его поэме «Рай». Некоторые ученые считают, что именно Мехтхильда Магдебургская выведена им под именем Матильды в Земном Раю, хотя другие предпочитают видеть здесь святую Мехтхильду Хакеборнскую. Близка к Мехтхильде Хакеборнской Гертруда Великая, представлявшая более личностный, истинно мистический тип средневековой европейской святой. Она — характерный пример католической провидицы, поглощенной субъективным опытом, прекрасными и многозначительными снами, сердечными беседами с Христом и Девой Марией. Грандиозные символические видения, в которых выражаются ее духовные восприятия, — это не просто галлюцинации, а истинные произведения искусства, частично посвященные человеческому образу Христа. Широко известны также основательница конгрегации урсулинок святая Анжела (1474-1540) и испанская монахиня-кармелитка святая Тереза Авильская (1515-1582). Это лишь некоторые наиболее выдающиеся средневековые подвижницы, причисленные Римско-католической Церковью клику святых. На самом деле их было так много, что их жизнеописания могли бы наполнить еще одну «Золотую легенду». Чрезвычайно сильное влияние этих святых на всю западноевропейскую культуру несомненно. Они не только создавали собственные мистические книги с элементами откровений и пророчеств, но и породили множество произведений изобразительного искусства. Пример тому — созданная в середине XVII века скульптурная группа знаменитого итальянского скульптора Джованни Лоренцо Бернини «Экстаз святой Терезы», выполненная под влиянием «Откровений» Терезы Авильской. Нельзя не отметить и другую сторону подобного культа девственности в средневековой латинской традиции. Пристальное внимание к женской чистоте и непогрешимости — вплоть до обожествления монастырских подвижниц — породило крайне нетерпимое отношение к женщинам противоположного поведения, воспринятым как служительницы дьявола. Чудовищный по своей сути «Молот ведьм» доминиканца Генрикуса Инстито-ра (Генриха Крамера) совсем не случайно был написан именно в 1486 году, в век расцвета монастырского подвижничества святых женщин. Еретиков и ведьм стали сжигать на кострах, ибо, по глубоко укоренившимся представлениям верующих христиан, земной огонь не причиняет вреда истинно верующим во Христа. Но это — тема отдельного большого исследования. Отметим лишь, что человеку и в самом деле порой крайне сложно понять, откуда исходит стремление к тому или иному деянию — от Бога или от дьявола? В своей книге Иаков Ворагинский часто обращается к этой теме, особенно в связи с такими тонкими материями, как вера и святость. Иоанн Лествичник предупреждает: «Удивляться трудам сих святых дело похвальное; ревновать им спасительно; а хотеть вдруг сделаться подражателем их жизни есть дело безрассудное и невозможное» (Слово 4,42). И забывать об этом не следует никогда. Однако тот же самый Иоанн Лествичник говорит: «Всякому духовному деланию, видимому или умственному, предшествует собственное намерение и усерднейшее желание, при Божием в оных содействии; ибо если не будет первых, то и второе не последует» (Слово 26,86).

Категории:

  • КНИГИ ЭСХАТОС
  • Новинки
  • *КАТОЛИЦИЗМ
  • Религиоведение
  • История
  • Практика веры

Благодарность за публикацию:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *